Замучен тяжелой неволей

Арестовали Нечаева в 1872 году, после скитаний по заграницам. Швейцарское правительство согласилось передать его России как уголовного преступника, как уголовного преступника его и судили. С арестом начинается новый период жизни Нечаева — период безусловно героический и достойный восхищения. Человек, придерживающийся христианской веры, сказал бы, наверное, что эти годы для Нечаева стали годами искупления былых грехов28. Сбылось предсказание Бакунина, который, узнав об его аресте, написал Огареву:

«…Нечаев, который погиб безвозвратно и без сомнения знает, что он погиб, на этот раз вызовет из глубины своего существования, запутавшегося, загрязнившегося, но далеко не пошлого, всю свою первобытную энергию и доблесть. Он погибнет героем, и на этот раз ничему и никому не изменит. Такова моя вера. Увидим скоро, прав ли я. Не знаю, как тебе, а мне страшно жаль его. Никто не сделал мне, и сделал намеренно, столько зла, как он, а все-таки мне его жаль».

Арест пропагандиста. Картина И. Е. Репина
Арест пропагандиста. Картина И. Е. Репина

Бакунин и Огарев действительно «увидели скоро», что Михаил Александрович оказался прав. На суде Нечаев сделал все, чтобы превратить процесс уголовный в процесс политический, что, само собой, не прибавило снисхождения к нему со стороны судей. Его слова после оглашения приговора были: «Да здравствует Земский собор! Долой деспотию!»

«…В последнее время — написал по этому поводу Достоевский, — удивил меня процесс Нечаева. Вот уж, кажется, следил за делом, ведь даже писал о нем и вдруг — удивился. Никогда я не мог представить себе, чтобы это было так несложно, так однолинейно глупо. Нет, признаюсь, я до самого последнего момента думал, что все-таки есть что-нибудь между строчками, и вдруг — какая казенщина! Ничего не мог я себе представить неожиданнее. Какие восклицания, какой маленький-маленький гимназистик. Да здравствует Земский собор, долой деспотизм! Да неужели же он ничего не мог умнее придумать в своем положении!»

Федор Михайлович лукавил. Человек весьма религиозный, по крайней мере, представляющий себя таковым29, он не мог не понимать, какое значение для веры имеют ее символы. Вряд ли ему пришло бы в голову обозвать «казенщиной» «Отче наш». Между тем, Земский собор и крах деспотизма были для Нечаева самыми настоящими символами веры, веры земной, в жертву которой он с одинаковым фанатизмом готов был принести и себя, и других. Судя по всему, Достоевский заведомо не хотел понять этого, — так же, как заведомо не желал Бакунин видеть в Нечаеве обманщика. Цинизм, замешанный на религии, и религия, замешанная на повседневности, приводят в недоумение, если не страшат.

Суд приговорил Нечаева к двадцати годам работы на рудниках. Однако государь император остался недоволен такой снисходительностью. «Осторожнее заключить его навсегда в крепость», — начертала августейшая рука. Слово «крепость» было действительно для верности подчеркнуто.

Так Нечаев оказался в Петропавловской крепости, побег из которой он когда-то имитировал для поддержания своего революционного авторитета, в Секретном доме Алексеевского равелина оной. Случилось это в 1873 году.

Во всех жандармских бумагах Нечаев фигурировал как «известный преступник»; даже имя его боялись называть.

Одиночка Нечаева была страшным местом; многие, оказавшиеся в гораздо более мягких условиях, ломались или сходили с ума30. Условия содержания в равелине были, по признанию находившихся там, «невозможными». Но Нечаев и здесь продолжил свою борьбу, так и не склонив голову. А ведь в соответствии со своим «Катехизисом» он имел на это полное право, если это приблизило бы его к освобождению. Отрицающий честь на словах, он оказался на деле не просто щепетилен, но несгибаем в вопросах чести, — чести революционной, которую, как нам уже известно, понимал, мягко говоря, очень своеобразно. Когда главноуправляющий отделением предложил узнику сотрудничество с полицией, тот влепил ему пощечину.

В заключении Нечаев активно занялся самообразованием; здесь он прочел более двух тысяч книг на самых разных европейских языках, причем право читать и писать давалось ему нелегко: то и дело он вынужден был бороться за это право самым отчаянным образом, вплоть до голодовок. Даже конформистский историк Лурье, в своем демонстративном «неприятии» Нечаева переходящий все разумные границы, говоря об этом, не может сдержать удивления.

Через восемь лет начальству через предателя из числа узников стало известно, что Сергей Геннадьевич Нечаев в одиночку распропагандировал охрану равелина, связался с революционными организациями на воле и готовит свой побег. Аналогов этому случаю в мировой истории нет.

Солдаты оставались верны Нечаеву до последнего. Уже на каторге, вспоминая своего пленника, они называли его «наш орел»31.

Более терпеть неистового революционера начальство не могло. Оно буквально замуровало его в каменный мешок, отрезав даже от того «внешнего мира» который предполагал «формат» крепости. О том, где Нечаев находится в крепости, не знал никто из арестантов, всякие связи с ними в той камере, куда его перевели, были абсолютно исключены. Теперь ни о каких книгах не могло идти и речи; Нечаева лишили не только чтения, но и прогулок, ему выдали лохмотья вместо одежды и в четыре раза уменьшили паек, чтобы уморить голодом. Фактически речь шла о медленном убийстве.

В этих нечеловеческих условиях Нечаев прожил еще год. Двадцать первого ноября 1882 года совершенно истощенный Сергей Геннадиевич скончался. Причиной смерти была названа цинга, осложненная общей водянкой. Месяц назад ему исполнилось тридцать пять лет.

Его уничтожили, но так и не сломали.

К счастию
К счастию
28. Особое знамение усмотрели бы в том, что Нечаев умер ровно через тринадцать лет после убийства Иванова.
29. «Моя мечта — это воплотиться, но чтоб уж окончательно, безвозвратно, в какую-нибудь толстую семипудовую купчиху и всему поверить, во что она верит», — говорит карамазовский черт. Может быть, эту фразу он подслушал у черта, который терзал Достоевского? Показательно обратившийся в «толстое семипудовое», официозное православие, Федор Михайлович не мог не вспоминать о верованиях купчих.
30. Бакунин во время пребывания в равелине написал покаянную «Исповедь», предназначенную для императора. «Граф Орлов объявил мне от имени Вашего императорского величества, — писал смиренный узник, — что Вы желаете, государь, чтоб я Вам написал полную исповедь всех своих прегрешений. Государь! Я не заслужил такой милости и краснею, вспомнив все, что дерзал говорить и писать о неумолимой строгости Вашего императорского величества. Как же я буду писать? Что скажу я страшному русскому царю, грозному блюстителю и ревнителю законов? Исповедь моя Вам как моему государю заключалась бы в следующих немногих словах: государь! я кругом виноват перед Вашим императорским величеством и перед законами отечества. Вы знаете мои преступления, и то, что Вам известно, достаточно для осуждения меня по законам на тягчайшую казнь, существующую в России. Я был в явном бунте против Вас, государь, и против Вашего правительства; дерзал противостать Вам как враг, писал, говорил, возмущал умы против Вас, где и сколько мог. Чего же более? Велите судить и казнить меня, государь; и суд Ваш и казнь Ваша будут законны и справедливы. Что же более мог бы я написать своему государю?» Заканчивалась «Исповедь» так: «Потеряв право называть себя верноподданным Вашего императорского величества, подписываюсь от искреннего сердца Кающийся грешник Михаил Бакунин».
31. Из воспоминаний Ю. М. Стеклова: «Несмотря на злоключения ссыльной жизни, несмотря на то, что некоторые из них не обладали достаточной политической устойчивостью, впоследствии несколько опустились, все же они сохранили революционное настроение и в особенности, горячую преданность Нечаеву. Какого бы мнения ни быть о приемах, которые пускал в ход во время своей революционной деятельности Нечаев, как бы ни относиться даже к его личности, но его жизнь в крепости и, в частности, то обстоятельство, что он, будучи бесправным, лишенным всех прав узником, сумел приобрести такое поразительное влияние на солдат, показывает, что он был незаурядным человеком и чрезвычайно крупной революционной силой». Из воспоминаний О. К. Булановой: «Помню двоих из них: средних лет, добродушные, они с удивительной любовью говорили о Нечаеве. Он точно околдовал их, так беззаветно преданы были они ему. Ни одни из них не горевал о своей участи, напротив, они говорили, что и сейчас готовы за него идти в огонь и воду»

results matching ""

    No results matching ""